Женщину забавляют попытки мужчин сказать, кто она есть, и настораживает, когда о ней говорят в ее отсутствие. И тем не менее, сказать о себе сама она не может в силу своей неспособности говорить от своего имени. Женщина говорит на языке мужчин, она смотрит на себя их глазами и в собственном смысле – не существует, как это утверждал один небезызвестный философ.
Женщина немотствует, и поэтому говорить о ней – удел мужчин. О чем бы не говорили мужчины, все равно в конечном итоге оказывается, что разговор идет о женщинах. Женские следы можно найти даже на философских тропах, протоптанных, как известно, теми же мужчинами.
Мужчин подчас забавляет стремление женщин найти свой, специфически женский, язык, очищенный от властных структур господствующего в европейской культуре фаллоцентризма. Они называют это стремление безосновательным. Такой язык и в самом деле не имел бы никаких оснований в традиции, и все же он существует, существует самым непостижимым образом, обнаруживая себя в языке мужчин и присутствуя даже в метанарративе историко-философского дискурса. Присутствовать значит быть при сути. Но в чем же состоит это при-сутствие женщины?
Все тот же небезызвестный философ однажды сказал, что женщину невозможно раздеть. Тем самым как бы был подведен итог усилиям целой цивилизации, задействовавшей все сущее в игру на раздевание.
Начало этой игры с известными оговорками можно отнести к последним столетиям средневековья – эпохе куртуазных отношений.
Сущность игры состояла в обратимости дара и отдаривания. Галантный кавалер выбирает объект обожания, обычно – чужую жену, и приносит ей в дар свою жизнь и свободу. По правилам игры дама обязана их принять, отдарив кавалера своей любовью, но лишь после того, как кавалер преодолеет тернистый путь, ведущий к ее сердцу. Кавалер учтиво предоставляет даме центральное место в игре, основные правила которой – изначальная недосягаемость дамы и обожание издалека. Таким образом, женщина наконец получает завидное положение тайной пружины, приводящей в движение механизм бесконечной игры, в которую вовлекается все сущее.
Описанный выше сценарий проявляется не только в отношениях между мужчиной и женщиной, но и во всякой человеческой деятельности. Стремление к тайному и недоступному стало определяющей чертой мышления средневекового человека. Человеку свойственно желание познать мир, чтобы устроиться в нем удобно и правильно, и в средние века это означало – познать вещи, понять их при-сущесть иному, запредельному миру и воссоздать Первотекст, лежащий за вещами, понятыми как Чьи-то слова. Это воссоздание происходит по пути от видимой приметы к тому, что себя в ней высказывает. И всякое действие оказывалось не чем иным, как комментированием некого тайного, Божественного, недостижимого в полной своей красе образца, а стало быть – священнодействием.
В слове "священнодействие" чуткое ухо может услышать: "действие с вещью". Священнодействие же есть не что иное, как служение, и служение чему – то тайному и недоступному, сиречь – Богу, истине или же – даме сердца. Таким образом, оказывается, что служение даме и поиск истины происходит по тем же законам и структурированы тем же способом, что и действие с вещью – разумеется, в различных культурах – по-разному. Приняв это положение не без доли иронии, проследим, что же было дальше.
С наступлением Нового времени человек выдвигается на главную роль в мировом представлении. Его Я выносится за пределы мира, и мир предстает перед ним как картина. Пред-ставлять, т.е. ставить перед собой и держать, пока не надоест, стало основным отношением человека к вещам. Теперь человека не интересует ни загадочная суть бытия, ни смысл вещей – их при-сущесть, но только то, что отталкивает вещье в вещи и заставляет их быть таковыми, а не инаковыми – сущность. Знание вещи есть знание о том, как ее использовать. Между "знаю" и "могу" исчезают всяческие границы, и всякое знание может быть немедленно приведено в исполнение.
Поставив вещь перед собой, новоевропейский испытатель начинает пристрастный допрос, домогаясь от вещи признания, какова она и как с ней обращаться. В науке это называется – провести опыт, в философии – схватить в понятиях. Задача одна – взять вещи и расположить их в удобной для себя последовательности – по порядку. Для этого вещи сравниваются и приводятся в соответствие с некой фиксированной точкой отсчета – Первым. Первое противостоит остальному и делает его соразмерным себе. Таким образом, вещи становятся исчислимыми, становятся штуками, и дело становится в их количестве. Мир вещей в эпоху классицизма представляет собой грандиозную мировую таблицу, а действие с вещью – учет и контроль.
XVIII век внес свои коррективы в, казалось бы, безупречный сценарий приобретения истины. Это время известно как эпоха желания и наслаждения, а тем приятнее наслаждение, чем труднее его достигнуть. Именно поэтому прямота и непосредственность посчитались предосудительными как атрибуты простака, а разговор о даже самых привычных и простых вещах превратился в словесный флирт – искусство обхождения.
Остроумие – непременный атрибут этого искусства. В эпоху в пух и прах разряженных кавалеров даже сама истина шествует по земле не обнаженной, а в облачении неиссякаемого остроумия. Прикрыв ее наготу, остроумие позволяет ей выглядеть еще более неотразимой и притягательной. В духе своей эпохи изменяется даже само понятие об истине, что в частности заметил Гельвеций, написавший следующие строки: "Низкие и трусливые люди пытаются изгнать истину и называют ее иногда распущенностью".
Развитие искусства обхождения происходит из желания не познавать, но – наслаждаться. Упраздняются страсть и борьба: женщина всегда уже готова уступить, а ее колебания, ее игра в недоступность есть ни что иное, как только средство увеличить наслаждение. Характерен культ любовника. В отличие от мужа любовник заботится только о наслаждении, и тем особенно приятен.
Эпоха рококо известна также как эпоха женщин. Перефразируя Дидро, всякого современника той эпохи следовало бы назвать "сумасшедшим пианино", по клавишам которого играют женские ручки. Женщина заполняет умы и сердца, будит жизненную активность и активно учит жизни.
Некий лорд, поучая своего сына, сказал ему: "Изучай женщин, пусть они станут твоими книгами". А спустя полвека датчанин Кьеркегор вложил в уста своего персонажа такие слова: "Молодая девушка – врожденный ментор, у которого всегда можно учиться, если ничему другому, так, по крайней мере, искусству обмануть ее же! Никто на свете не научит этому лучше ее самой. И я до самой глубокой старости буду проповедовать истину: только тогда пропал человек окончательно, когда состарился настолько, что уже ничему больше не может научиться у молодой девушки".
Испанский философ Бальтазар Грасиан некогда советовал: "Приятные вещи не стремись сделать своей собственностью". От того, что уже стало твоим, нет того удовольствия, как от того, что пока еще только манит тебя, возбуждая чувства и будоража воображение. В одном из своих посланий к м-м д'Удето Руссо как – то признался: "Будь Вы моей, сам факт обладания Вами лишал бы меня той, пред кем преклоняюсь".
Так и один из персонажей Гессе молил даму своего сердца быть неприступной: "Сопротивляйся же мне, прекрасная женщина, застегни получше свое платье! Очаровывай меня, мучай меня, но не дари мне своей благосклонности!" К концу XVIII века культ соратницы по наслаждениям плавно сменился культом прекрасной незнакомки, чье очарование заключалось, главным образом, в ее недоступности и анонимности.
Не в малой мере тому поспособствовал Иммануил Кант, пылкий метафизик и старый холостяк из Кенигсберга, провозгласивший недоступность как определяющее качество вещи. Так же, как невозможно раздеть женщину, невозможно и полагать вещь как полагающее себя для нас.
Всякая вещь есть вещь-в-себе и к тому, что есть она в себе, нам закрыт всякий доступ. Мы имеем дело лишь с явлениями вещи, с тем, как она нам себя представляет, с тем, что она показывает, но не более.
Иммануил Кант стоял у истоков новой эпохи, когда вещи снова получили возможность дистанцироваться, отдалиться и возвещать о себе с расстояния, всегда недоступного, но манящего.
Запредельная обольстительность вещи стала лейтмотивом всего XIX века, когда вещь, укрывшись в оболочке товара, совершенно, казалось бы, перестала подпускать к себе тех, кто стремился ее добыть. По словам Тэна, Европа XIX века "поворачивается, чтобы видеть товары".
Всемирные выставки отвечают желаниям рабочего класса наслаждаться. Эротика быта возникает одновременно с появлением дискурса сексуальности.
На историческую сцену вступает частный человек. Его жизненное пространство противополагается месту труда и становится интерьером. Полупустые, с убранным куда – то бытом, парадные обстановки уступают место переполненным вещами и уютом комнатам. Вещи, романтизированные и повышенные в чине, одомашниваются и становятся подлинными членами семей, приобретая значительность.
Рабочий класс наслаждается, буржуазия – копит и бережет. Потребительство выступает как расплата за неучастие в принятии решений, голова капиталиста забита делами, ему не до удовольствий. Капиталист озабочен успехом предприятия, рабочий мечтает о грудах приятных вещей.
Мир вещей XIX века – это универсальный магазин, магазин – универсум, где по полкам лежат красивые, обольстительные вещи. Человек, пришедший с деньгами, волен любую из них сделать своей. "Товары суть вещи, – писал Карл Маркс, – и потому беззащитны перед лицом человека. Если они не идут по своей охоте, он может использовать силу, то есть взять их". Человек XIX века не добивается от вещи признания, какова она суть. Он не хочет ее использовать, он хочет ей лишь обладать. Появляется феномен удовольствия от нового. Новизна – одна из потребительных стоимостей товара. Новая вещь лучше старых двух.
Известна история об одном человеке, рассуждавшем в присутствии английской королевы о том, что всякую женщину можно купить за деньги. "Неужели и меня?" – усмехнулась королева. – "Да, и Вас тоже – ну, скажем, за тысячу фунтов". – Меня, английскую королеву, и всего за тысячу фунтов?" – закричала королева. – "Ну, вот видите, – отвечал человек, – Вы уже и торгуетесь!"
Быть товаром, который можно купить за деньги, – участь незавидная. Радикально настроенные женщины, недовольные своей судьбой, запротестовали и встали под знамена Жоржа Санда, провозгласившего, простите, провозгласившей, что женщина должна иметь право отказа, и что она есть существо самодостаточное и способное полностью уподобиться мужчине.
В свою очередь мужчины, испугавшись, что если женщины станут такими же, как они, то им придется быть гомосексуалистами, стали искать в женщинах специфически женственное, таинственное и неуловимое, и призывать "назад, к самим женщинам". Ответ на вопрос о том, "каковы они, женщины?", найти ничуть не легче, чем на вопрос "каковы сами вещи?" – если вещи и женщины полагаются как нечто нам противолежащее.
В самом начале XX века Эдмунд Гуссерль обратил внимание современников на тот факт, что вещь должна быть познана из нее самой, независимо от того, что она может нам дать, и с чем она связана в этом мире. Его призыв обратиться к самим вещам означал – вникнуть в самую суть дела. В ходе феноменологической редукции мы очищаем вещь от всего эмпирического, чтобы воспринимать ее в ее первоначальной наготе и непосредственности. В этом восприятии реализуется интенциональность – свойство сознания быть направленным на вещь, быть в нее вовлеченным. Наконец оказалось, что сознание ничего не привносит, не отражает, не конструирует, но лишь помогает вещи открыться, явить себя в первозданности. Так пропала пропасть между человеком и вещью, а философия стала иметь дело с самообнаружением и самополаганием вещи в потоке сознания. Вещь перестала быть прекрасной незнакомкой, оказавшись близкой подругой.
Для нашего времени характерен мотив уходящих вещей – вспомним Федорино горе, вспомним Мойдодыра. Вещи не доберегли, не поняли. Вещи бегут, когда их пытаются схватить. Схватить – подкараулив и расставив сети. Застигаясь врасплох внезапным нападением, вещь всегда успевает исчезнуть, субъект обнаруживает вместо вещей лишь равно – душные предметы и с налета размазывает себя по их поверхности.
Исчезнув, вещь появляется снова, уже не там, где ее ждали, и, снова
недоступная и обольстительная, манит на новом расстоянии.
Неутомимый борец с западной метафизикой и убежденный холостяк Фридрих Ницше некогда записал в одну из своих книг следующую мысль: "Предположив, что истина – женщина – как? так не с полным ли основанием подозревали всех философов, мыслящих догматически, в том, что они плохо разбирались в женщинах? И что устрашающая серьезность и угловатая навязчивость, с которой они имели обыкновение приступать к истине, были неловкими и неприличными попытками подцепить бабенку?"
Истина и в самом деле не дает себя подцепить, концептуализировать, схватить в понятиях. Подобно женщине, она всегда располагает себя на расстоянии, и расстояние есть стихия ее силы. Ее существо состоит в танце, игре с дистанцией, игре, основанной на эффекте поочередного появления и исчезновения, исполнения и исчерпания.
Она заигрывает, но когда мы бросаемся на нее, растопырив руки для объятий, она исчезает, и ее игра проигрывается нами – в двух смыслах.
Снова Ницше: "Волшебство и могущественнейшее воздействие женщин есть, говоря языком философов, действие на расстоянии, actio in distans, но сюда принадлежит сперва и прежде всего дистанция!"
Йоханнес, герой романа Кьеркегора, рассуждает о женщинах примерно так: «Какое определение выразит сущность женщины? "Бытие для другого". Женщина становится действительностью лишь только когда отдается другому. То, что существует "для другого", как бы не существует на самом деле, и самое проявление его всецело зависит от этого "другого". Женщина становится свободной лишь тогда, когда освободит ее своей любовью мужчина. Оттого – то получить отказ от женщины – позор для мужчины, это значит, что он возмечтал о себе слишком много, вздумав освободить женщину и не сумев. Но если ты доведешь дело до того, что единственной целью свободы девушки становится отдать себя, что она видит в этом все свое счастье, только тогда ты сможешь почувствовать себя настоящим творцом, создавшим то, чего еще никогда не было».
"Искусству обмануть девушку нужно учиться у нее же", – говорит тот же Йоханнес. Всякая девушка – загадка, и чтобы ее соблазнить, нужно сделаться загадкой для нее самой. Лучший способ соблазнить самому – это уступить соблазнению. Мы соблазняем нашей слабостью, отсутствием, нашей тайной. Соблазнить – значит обмануть, совратить с пути истинного, уступить соблазнению – отвратиться от истины самому. Не дурной ли это, в конце концов, тон – добиваться "истины любой ценой"?
Составная часть западной герменевтики – Откровение, срывание с истины покрова и обнаружение Первопричины – причинного места. Но, как пишет тот же Ницше, может быть "следовало бы больше уважать стыд, с которым природа спряталась за загадками и пестрыми неизвестностями. Быть может, истина – женщина, имеющая основания не позволять подсматривать своих оснований?" По Ницше, женщину нельзя раздеть, и для него это дело приличия: "не все видеть обнаженным, не при всем присутствовать, не все хотеть понимать и "знать".
История западной мысли есть история становления идеи присутствия. Женщина же суть – не – присутствие, бездна расстояния, нехватка и видимость. История истины – есть процесс Освоения, женщина же, как инстанция, не имеющая определенного места между сущим и не сущим, между Да и Нет, не может быть освоена. Она лишь может себя обнаружить как нечто имеющееся, имеющее себя, а потому и могущее дарить себя. "Дар – существенный предикат женщины, возникший в неразрешимом колебании отдавания себя / выдавания себя за", – утверждает Жак Деррида.
Сущность дара – в возмещении, обращающемся в возмездие. Но в отличие от самого присутствия, как абсолютной полноты и избыточности, женщина, даруя, не требует отдаривания, и именно вследствие своей сущностной необеспеченности. Ее отдавание – лишь симуляция дара, а потому весьма сомнительно.
То,что мы привыкли называть реальностью, есть теперь всего лишь обольстительный обман, или, на языке Жана Бодрийара, – "секреция симуляционных моделей". Мы соблазняемся видимостями, не зная истинного мира, и даже не желая знать, существует ли он где – то на самом деле. Соблазнение, как некогда поиски истины, стало фатальной стратегией XX века.
В истории западноевропейской мысли сама мысль, как присутствие, «имеет место», философия же – «занимает место», занимает его у мысли, являясь образованием необеспеченным. Философия не обеспечена, потому что не имеет собственных оснований, она лишь находится у оснований.
Как мы могли видеть, основанием всякой деятельности европейского человека является женщина – в снятом, как сказал бы Гегель, виде. В снятом, но, как учит нас история, – не раздетом. И, таким образом, философия является местом самообнаружения женщины, местом, где только и может обнаружить себя этот смутный объект желания.
Сура. 1995, №6
Главная - Интересно - Любопытно - Полезно - Нескромно - Сто писателей - Турнир поэтов - Ссылки - Пишите |