Говорят, что Аристотель знал все книги, написанные к его времени. Он был первым
и последним человеком, знакомым со всем корпусом современной ему культуры.
Со времен Аристотеля вышло порядка пятидесяти миллионов разных книг. Ну хватит
уже, казалось бы!
Так нет же, пишу еще одну книгу, - ее только и не хватало!
Четыреста лет назад вентилятор был сакральным предметом, тщательно скрываемым
от глаз непосвященных и почитаемым как символ божественного Перводвигателя,
приводящего в движение все вещи мира.
Каждая вещь, считали в ту пору алхимики, стремится занять свое естественное
место. Спелые груши падают долу, спеша в объятия к породившей их земле. Пламя
взметается ввысь, потому что место огня - на периферии мира.
То же, что за тысячи лет вещи не упокоились на своих местах, адепты тайных наук
объясняли существованием силы, разгоняющей вещи из их мест и обеспечивающей
вечное круговращение стихий и принципов. Мир не остается неименным, а значит,
движется в вихре гигантского вентилятора.
Построение модели идеального вентилятора занимала ученых не менее чем поиски
философского камня. Собственно, вентилятор и был тем самым Камнем: овладеть
его принципом означало найти точку преломления сущностей и уже самостоятельно
управлять всеми мировыми процессами.
В начале XVIII века идея "великого и ужасного" механизма лишилась
своего первоначального содержания. Вентилятор стали показывать в салонах как
курьез. А еще через сто лет он начал использоваться в промышленности и в быту
нового, "расколдованного" мира.
Всякая история повторяется дважды. Первый раз - в ореоле таинственности, второй
- ради чьей-то забавы.
Карусель - довольно веселая пародия на ритуальное колесо народа майя, которое
использовалось на праздниках Солнца. Это колесо закреплялось на высоком столбе,
с него свисали кожаные веревки, за которые хватались индейцы и часами крутились
вокруг столба, иллюстрируя движение светила вокруг Земли.
В XVI веке карусель вновь изобрел Джузеппе Арчимбольдо, итальянский маэстро
церемоний, более всего прочего прославившийся рисованием портретов, составленных
из рыб, овощей и бытовых предметов.
"Это не значит, что ты чего-то не видишь, - объясняю непонятливой девчонке.
- Просто вещи выглядят слегка размыто - акварельно и словно бы в медленном движении.
Близорукий человек всегда немного импрессионист".
Важно выставив нос, беспрестанно поправляя на нем очки в немодной оправе. С
карандашом в руках.
"Неужели, чтобы вычеркивать неудачные строки и вписывать на их место более
подобающие утонченному стилю поэта? - подумал я. - Это ли не прекрасно - быть
соавтором и советчиком выдающегося человека!"
Правда оказалась куда прозаичнее. Он, как выяснилось, просто подчеркивал понравившиеся
места.
Тоже, впрочем, неплохо.
- Света - волосы без цвета!
- С цветом! - чуть не плачет обиженная девочка.
- "С цветом" со "Света" не рифмуется!
Вот и еще один критерий истины: истинное должно рифмоваться. Что не рифмуется, не существует.
"Нет ничего смешнее, чем слово "ж-па", набранное типографским
шрифтом", - уверял своих современников Юрий Олеша.
Видывали штуки и покомичнее! Подчас чье-то неумение пользоваться родным языком
рассмешит вернее, чем даже самая удачная клоунская реприза.
Вот автор заметки "Говорите правильно!" призывает читателей: "Углубимся
же в высоты русского языка!"
А что написал в своей диссертации Куткин? "В произведениях Вернадского
рассыпаны многочисленные взлеты теоретической мысли".
Вот уж вправду: "…И слово было убого". Так и хочется повторить вслед
за Достоевским: "Право же, запретил бы им писать, так-таки вовсе бы запретил!"
Как ни старайся - не понимает. Смотрит недоуменно, просит: "Повторите,
пожалуйста, еще пару раз".
"Нет ничего досаднее, - писал Монтескье, - чем видеть, как удачно сказанное
слово умирает в ухе дурака, которому ты его сказал".
Внутренняя сущность яблока - огрызок. Чтобы до него докопаться, нужно еще старательно
поработать зубами, подобно скульптору, отсекая лишнее - душистую кожуру и питательную
мякоть.
Если это искусство, то самое бескорыстное из искусств. Его произведения не выставляют
напоказ, не увековечивают в музеях. Ими даже не любуются - просто отшвыривают,
доверяя завершить работу солнечным лучам и всепожирающему кислороду.
Деньги любят все, но большинство - лишь до тех пор, пока на них можно что-то
купить. Выйдя из употребления, деньги неожиданно теряют свою магическую силу
и превращаются в ворох мятых бумажек и груду истертых металлических кружков.
Они больше никому не нужны. Никому, кроме коллекционеров.
Говорят, что коллекционерам дано удивительное умение видеть вещи, как они есть,
как бы за вычетом их потребительной стоимости. И это особенно трудно, когда
речь идет о вещах, по сути являющихся чистой функцией.
Таковы деньги: в отличие от прочих вещей мира, деньги - это не то, что есть,
но то, что только будет. Даже банальный пятирублевик - он может стать поездкой
на электричке в Вешняки, а может - "Комсомолкой" с программой, может
обратиться пачкой папирос, а может - шариковой ручкой, которой будет написан
новый гимн государства, или мороженым, жевательной резинкой, килограммом картошки…
Для нумизмата та же самая монетка - это прежде всего красивая вещь со своей
уникальной судьбой в истории общества. Приятно холодящая ладонь, довольно увесистая
- для своего небольшого размера - она словно все еще хранит тепло тысяч рук,
когда-либо к ней прикасавшихся.
Как тут ответишь: почему? Просто люблю. Люблю много знать, потому и купил все эти книги. Только ради бога не ругайся.
Чуткость к движению стройных созвучий ценилась во все времена. У лидийцев музыкальная
культура была развита настолько, что даже коней учили танцевать под флейты.
Однажды этим смогли воспользоваться воюющие с лидийцами персы. Во время одного
из решающих сражений персы заиграли на флейтах, и лидийские кони пошли в пляс,
тем решительно нарушив строй войска.
Но ярче всего практическая ценность музыкального слуха проявилась в средневековом
Китае. Именно там были впервые изобретены бумажные деньги. Дабы обезопасить
страну от хождения фальшивок, император повелел призывать на государственную
службу искусных музыкантов, способных по шелесту банкноты определить ее подлинность.
Пиле: И наш корабль на полной скорости входит в суровые воды Северного моря.
Папаша Юбю: Моря мрачного и грозного, которым омывается страна Германия, названная
так германистами, которые там проживают.
Мамаша Юбю: Вот это я называю эрудицией! Прекрасная, должно быть, страна!
- Бери, сколько хочешь, хоть две, - угощает сосед.
Всего неприятнее - жадность, желающая прикинуться щедростью. У самого - целая пачка, а дать больше двух не поднимается рука! Хотя я вполне обошелся бы и одной.
Прежде чем насладиться ею, ты снимаешь с нее одежды. Сначала - бумажный фантик,
потом серебристую кольчужку. И вот ты уже сжимаешь ее зубами - тонкую, мягкую,
немного шершавую и одновременно невыразимо шелковистую, ароматную и сладкую.
Она чуть сопротивляется, но без суеты и страсти, и быстро размякает. Ты просто
захлебываешься ее вкусом и тягучим теплом. Не в силах вернуть себе первоначальную
форму, она каждую секунду становится другой, подчиняясь ритму твоего настроения.
Но это потом. А сперва ты выбираешь ее среди нескольких других, абсолютно похожих
на нее: в пачке они все одинаковые - пластиночки жевательной
резинки.
"Вещи - это то, что любят, а законы - это то, чем восхищаются", -
сказано в китайском трактате Чжи янь. Иные законы и вправду достойны, если не
восхищения, то удивления уж точно.
В швейцарском парламенте принят закон, запрещающий обитателям многоквартирных
домов спускать воду в туалете после десяти вечера.
В американском штате Монтана запрещено управлять транспортными средствами с
помощью приделанных к рулю ножей для колки льда. А в городе Ватерлоо (шт. Небраска)
парикмахерам запрещено есть лук с семи утра до семи вечера.
Но всего чуднее сингапурский закон, под страхом штрафа в шесть тысяч долларов
и двенадцатимесячного тюремного заключения запрещающий жевание резины. Говорят,
что составил его некий сингапурский законодатель, который, едучи в метро, угодил
дорогими штанами на комочек использованного чуингама.
"Красное - к мясу, белое - к рыбе"… Какие глупости! Куда лучше -
отдельно. Напополам с водой - по случаю небывалой жары.
Развалившись на старом венском кресле.
Когда ты прогоняешь суету из своего сердца и настраиваешь душу в унисон с гулом
ветра и шумом листвы, вещи замедляют свой ход, чтобы дать увидеть в себе нечто
большее, чем доступно простому зрению.
Свежая, только что с грядки молодая морковь прекрасна. Вареная же - отвратительна.
С картофелем же история полностью противоположная.
"Чистить вареную картошку хорошего качества - это особое удовольствие,
- пишет Франсис Понж. - Между подушечкой большого пальца и кончиком ножа, придерживаемого
другими пальцами той же руки, зажимаешь - сперва надрезав - за одну из губ подобие
шершавой и тонкой бумаги и тянешь на себя, чтобы отделить от аппетитной мякоти
клубня.
Это простое действие, если выполнить его, не повторяя жест слишком много раз,
оставляет чувство неописуемого удовлетворения. Легкий звук, производимый отстающей
тканью, приятен для слуха, а обнаружение съедобной мякоти подбадривает".
Вооружившись шумовкой, готовлю поздний ужин. Но напрасно фырчит на плите мое
скромное кушанье: поэты в наши дни, похоже, перевелись.
Едоки, между тем, остались!
Пролил на телефон стакан чая. Телефон промок и замолчал. Ругаюсь страшно. Тем
временем Олег пишет письмо
возлюбленной.
"Фалес, родоначальник философии, - пишет Олег, - говорил, что вода - начало
сущего. Беляков же, человек, в котором философия умерла, кричит не своим голосом,
что вода - всего могильщик". Отстраняю Олега и дописываю в чужое письмо
собственные строки.
"В моем телефоне, Аня, как и во всем остальном мире, всякий элемент связан
со всяким другим, но - опосредованно. Вода же рушит эту опосредованность, превращая
сложнейший вначале механизм в архаический бульон. Вот и получается, что вода,
прародительница всего, все же и губит, разрушая структурные взаимосвязи между
вещами мира, возвращая им одномерную первобытность.
Таким образом, примитивный Фалес побеждает изощренного в дефинициях Гегеля.
Или попросту мочит".
Пишу, а самому неловко. Читать чужие письма нельзя. А писать?
Что значит "всего лишь вещица"? Нет, ну как тут прикажете не ругаться?
Еще немного, и станем свидетелями странного зрелища в духе Белькампо и Чуковского
- свидетелями исхода вещей.
Они уйдут, потому что их недолюбили, недоберегли. Забыли.
Многие из них уже сейчас впору помещать в специальный музей. Что там зга да
рожно? Да кто больно-то помнит, как работать лопатой?
Последовательность в изучении всего одной только вещи подчас способна породить
на свет целую науку. Выразительнейший тому пример - происхождение научного менеджмента
из размышлений о лопатах.
Инженер Фредерик Тейлор получил боевое
крещение на Бетлехемском сталелитейном комбинате, с секундомером в руках определяя
наиболее экономичные приемы обращения с лопатой. "Существует лишь один
правильный способ погружать лопату в вещество определенного рода - и множество
неправильных, - писал он впоследствии. - Итак, чтобы правильно набрать лопатой
трудно поддающееся вещество, надо сильно прижать верхнюю часть руки к верхней
части правой ноги чуть ниже бедра, взять конец лопаты в правую руку и, когда
вы будете втыкать лопату в насыпанную кучу, вместо того, чтобы использовать
мускульное движение рук, что утомительно, перекиньте вес вашего тела на лопату;
тогда лопата вонзится в насыпанную кучу без всякого напряжения и без всякой
усталости для рук".
Три с половиной года спустя сто сорок обученных по системе Тейлора операторов
лопат выполняли работу шестисот. А сам инженер вскоре решил прекратить трудиться
ради денег и поселился в Филадельфии, где занялся выращиванием роз и разработкой
планов спасения мира с помощью научных методов управления.
Знаменитый промышленник Альфред Крупп страдал боязнью пожаров, и поэтому у
его виллы не было ни одной деревянной детали, а через ее стены не проходили
газовые трубы.
Кабинет Круппа размещался в соседстве с конюшней. Из конюшни в кабинет по специальным
трубам подавался запах конского навоза. Промышленник уверял, что этот запах
помогает ему успокоиться и настроиться на творческий лад.
Крупп нюхал навоз.
Фридрих Шиллер - гнилые яблоки.
Агата Кристи лезла за вдохновением в горячую ванную.
У нас же все самое главное придумывается за чашкой чая с сахаром. Потому и называют
их уважительно: Чай Иваныч, Сахар Петрович.
- Да что эти твои самураи! - не унимается знаменитый Ядохимикатов. - Да русский священник любому самураю сто очков вперед даст!
Знаю, читал. В его же, собственно, книжке - "Про попов и самураев".
Великий поэт Мунэфуса был очень беден, и каждый стремился помочь ему по мере сил. Один из его учеников подарил поэту скромную хижину в предместье Фукагава - заповедном местечке, чью тишину нарушали лишь крики лягушек. Мунэфуса посадил возле хижины саженцы банановой пальмы. С тех пор поэта так и звали: Басё, или "Банановое дерево".
Подобно невесомым листикам, подхваченным порывом ветра, летят, летят, нелепо сталкиваясь друг с другом, планируя, подобно неопытному авиатору, обрывки фраз, отблески взглядов, намеков, жестов. Но вот один из них затанцует вдруг в воздухе, замрет на мгновенье - и станет завтрашним воспоминанием.
- Друзья! - начнет, бывало.
- Ну какие мы тебе друзья? - огрызаемся.
- Да это так, фигура речи.
Ну, тогда ладно, живи!
Заругали Отца Анисина: почему, мол, работу прогулял? Поставщики в гневе: привезли
тушенку, а на складе - ни сторожа, никого. Кто, типа, машину-то разгружать будет?
За словом Отец в карман не полез. Просто повернулся и - ушел себе гордо.
Вот молодец!
Олежек, обнаружив пропажу поварешки,
выдал текст: "редеют ряды предметов".
Ну что, посмеялись, конечно, над стремлением некоторых изъясняться вычурно и
высокопарно.
Когда дело касается простых вещей, можно выражаться и поскромнее. Поправьте
меня, если я ошибаюсь!
Разбросав руки и ноги по разным сторонам света. Отбросив одеяло. Заняв собою
маленькой всю огромную кровать.
Ну и пожалуйста, я могу и с краешку.
Ты целуешь в волны одинокое вечное море. По утрам долго смотришь на порозовевшие
верхушки деревьев. Словно в листья зарываешься в теплую гальку.
Вечерами ты танцуешь, и все вещи мира подчиняются ритму твоих движений.
Занесенная ко мне ветром нежданных встреч, сколько ночей уготовано нам с тобой?
Нырять с открытыми глазами совсем не страшно. Морская вода - те же слезы, соленые
и теплые.
Наградой за смелость всегда становится неожиданная находка. И вот я на берегу,
а в моих руках - раковина, причудливая как сон игуаны. Потревоженная, она изогнулась
с неуклюжей грацией, да так и окаменела навеки под моим восхищенным взглядом.
Только зимой, уже возвратившись в наши студеные места, я догадался приложить
ее к уху - и услышал зовущий шепот моря.
Из вечного града Константинополя везу домой настоящий саз, что сторговал за «четырдесят» миллионов лир у хитреца с Капалы Чарши. На корабле ли, в «долмуше», либо в попутном ресторанчике – где бы не присел я на минуточку, всюду держу его в руках, опасаясь поставить на землю. Турецкие ашики не допускают, чтобы священный инструмент касался грешной земли, ведь игра на сазе сродни молитве. Вот почему лица суфийских музыкантов всегда строги и сосредоточенны.
Некрасивые инструменты не звучат, а красивые похожи на женщин.
Велеречивый саз подобен юной турчанке с только что округлившимися формами, застывшей в прихотливом па восточного танца.
Луноликий тайюань с распахнутыми глазами-резонаторами – словно романтичная красотка Цинь Кэцин из красного терема.
Гитара… Гитара – страстная испанка, вызывающе красивая и вожделенная. Обнять ее, посадить на колено, почувствовать ее тепло, настроиться на одну тональность – разве это не прекрасно?
Так рождается музыка…
Сначала - сделать острым ножом глубокий, до самой косточки надрез по всему
плоду. Слегка покрутив, разнять две половинки. Пройдясь ножом вокруг косточки,
достать ее и отложить в сторонку.
Затем - надрезав блестящую пупырчатую кожуру, стянуть ее с трепещущей мякоти…
Ты не выбросила - сохранила большую, похожую на пасхальное яйцо косточку, а
дома посадила ее в цветочный горшок, и вскоре та треснула, развалилась надвое
и выпустила из себя маленький клейкий листок.
И в мире стало больше жизни. Пусть даже на одну, совсем маленькую жизнь.
На литератора, обеспокоенного технологически элементарной задачей - обернуться к тому, что ближе всего - обрушиваются сложности. Самый тесный круг нашей жизни почти всегда убегает из мысли и описания: ввиду своей очевидности, приевшести, банальности. Но именно он и составляет самое главное - то, что повседневно формирует пластику наших тел и географию наших сознаний.
Зрение бьет с перелетом, предпочитает видеть на расстоянии. Для того чтобы обратить внимание на близкое, местное, требуется неожиданно специальное усилие.
Брат Мартина Хайдеггера
смеялся над ним до слез, называя клептоманией.
Гейне иронично указывал на общность умственных достояний.
Гете находил ему философское оправдание, с полемическим задором выступая против
самостийной оригинальности.
"То, что я придумал - мое, то, что я взял из книги или жизни - все равно
мое: я сумел этим воспользоваться", - утверждал писатель, будучи убежден,
что скопленные веками литературные достижения проницают восприимчивого писателя,
как воздух, и он не в состоянии отличить свое от чужого.
Заставил бедную девочку писать про гадких мух - самому-то противно! А Оленька, оказывается, мух совсем не боится, а напротив, восхищается ими всемерно.
"Вертикальный взлет, бочка, штопор, мертвая петля и, наконец, нечто и
вовсе немыслимое - задний ход. Прекрасная маневренность при минимальных затратах
топлива. Высокая скорость - еще бы, триста шестьдесят тысяч взмахов в минуту.
Это муха квартирная, обыкновенная.
Мухи врываются в нашу жизнь с первыми лучами солнца самого первого нашего дня
и провожают нас в мир иной. Это одно из первых произнесенных нами слов.
На всех языках мира "муха" звучит по-разному - потому, что это народное
достояние. Это не кенгуру, которое по-другому и не обзовешь.
Лапками умывается, чистит крылья, ходит по потолку - занимает противоположное
нам положение. Если бы все перевернулось вверх тормашками, единственным существом,
которое бы ничего не заметило, оказалась бы муха.
А еще муха имеет некое качество, обогатившее наш язык, - она жужжит!"
Хорошо, конечно, в итоге все получилось. Но совесть все-таки мучает!
Кажется, только вчера ты высаживала рассаду в прогретую солнцем землю, и вот
мы уже сжигаем сухую ботву, и дым щиплет глаза, и мы закрываем их тыльной стороной
озябших ладоней.
Осенью особенно понимаешь настроение старых поэтов. Кажется, сама природа настроилась
в унисон с твоим сердцем.
Цветы увяли.
Сыплются, падают семена,
Как будто слезы…
Осень - это всегда прощание.
Главная - Интересно - Любопытно - Полезно - Нескромно - Сто писателей - Турнир поэтов - Ссылки - Пишите |
